Untitled Page
Дело Рихарда Зорге
Неизвестные документы
Публикация, вступительная статья и комментарии А. Г. Фесюна
Введение
О советском разведчике Рихарде Зорге (1895—1944) и его деятельности написано весьма большое количество солидных исследований[1], не говоря уже о газетных и журнальных статьях; тем не менее, в настоящей публикации все документы, за исключением одного (№ 181), приводятся впервые. Их первоисточником послужило «Дело Зорге», хранящееся в Главном разведывательном управлении, малая (к сожалению) часть которого была рассекречена сравнительно недавно. Далее, несколько новых штрихов к биографии удалось добавить с помощью материалов, обнаруженных в Российском Центре хранения и изучения документов новейшей истории (РЦХИДНИ, Архиве Коминтерна). Наконец, некоторый свет на загадку разоблачения организации Рамзая проливают документы японской контрразведки (токко), разысканные историком Ватабэ Томия.
До середины 60‑х годов в СССР не существовало ни одной открытой публикации о группе Зорге, и лишь стечение обстоятельств, побудившее руководство страны дать указание признать разведчика «своим», наградить его посмертно и начать выпуск книг и статей, приоткрыло для русскоязычного читателя историю одной из самых удачных резидентур советской разведки.
В 1964 году в Главном разведывательном управлении Генштаба создается комиссия под руководством А. Ф. Косицына с целью изучения материалов по делу Зорге. Все те, кто был причастен к работе с Зорге, составили справки‑воспоминания, фрагменты из которых приводятся в данной публикации.
Разумеется, точки зрения на жизнь и деятельность Зорге не могут не быть весьма различными, что видно по всем документам. Данная публикация не преследует цели подтвердить или опровергнуть какую‑либо из них. Цель настоящей работы — не превознести или принизить фигуру Рихарда Зорге; мы пытались возможно более полно и аргументировано рассказать о том пути, который прошел этот неординарный и чрезвычайно одаренный человек.
—————
В период 30‑х годов советская разведка (имеется в виду собирательный образ: как специальные организации — НКВД—КГБ и 4‑е Управление Генштаба (военная разведка), так и политические — Коминтерн и все прочие, имевшие выход за рубеж) была практически всеведуща и непобедима, возрождаясь, как Феникс, после каждого провала еще более разветвленной и крепко угнездившейся.
Неоспоримо и то, что главной причиной подобной мощи была приверженность многих людей, в той или иной степени работавших на СССР, идее коммунизма. Ни за какие деньги и ни под какой угрозой невозможно получить добрую волю человека, если цель его конкретна и материальна, если только им не движет глобальная идея (хороша она или плоха — тема отдельного разговора). Все самое значительное в истории было создано бескорыстно. За вознаграждение, зарплату не идут на смерть (хотя иногда и рискуют жизнью), а сотрудничают с правосудием, что демонстрирует нам современный пример американца Эймса.
Зорге работал не за деньги. Он даже с сарказмом напомнил об этом сотруднику резидентуры ГРУ В. С. Зайцеву, когда тот на встрече в Токио завел разговор о денежной премии.
Зорге подчинялся приказам Центра и оставался в Японии до ареста в октябре 1941‑го, хотя и считал, что его группа выполнила свои функции в этой стране (о чем сообщал в Москву). С конца 1939 г. Зорге слал сообщения о том, что состояние здоровья радиста М. Клаузена угрожающе, что он сам и один из его ближайших соратников слишком долго безвыездно живут в Японии, что это вызывает недоумение у иностранцев, что Центр не сообщает им даже предположительно об их будущем, что заставляет их быть уклончивыми и неконкретными при расспросах.
Уже в середине 1939 года Зорге не вполне представлял, что он должен делать, и это не могло не сказаться на его настроении. Однако, при всей самостоятельности, Зорге нельзя назвать недисциплинированным человеком.
Отдельно следует остановиться на подозрительности, с которой относились к Зорге и его донесениям в Москве начиная со второй половины 30‑х годов. Общепринятым объяснением таковой является неоднократная кадровая смена руководящего состава ГРУ. Зорге был официально зачислен в 4‑е Управление РККА при Берзине, а казнен японцами при Голикове. Все предыдущие «Дорогие Директора» были расстреляны; а от двоих из них (Берзина и Урицкого) он лично получал задания. Таким образом, налицо была связь с врагами народа (кстати, среди его друзей этой категории можно назвать и К. М. Римма[2], соратника по китайскому периоду, расстрелянного в 1938 году, и Льва Боровича[3] — резидента ГРУ в Шанхае с псевдонимом Алекс, через которого в Москву шли от Зорге многие материалы, расстрелянного в 1937 году, и, наверняка, многих других, включая О. Пятницкого, шефа международного отдела Коминтерна), что, как можно себе представить, не могло не наводить бдительных людей в НКВД, да и в самом ГРУ, на определенные мысли. В этой связи очень интересны не подтвержденные никакими документами и отрицавшиеся ранее официальными источниками глухие слухи о том, что в конце 30‑х годов Зорге все же было предложено вернуться отдохнуть на Родину. Зорге не мог не знать о массовых репрессиях — как по открытым данным, так и из информации от перебежчика Генриха Люшкова (см. прим. на стр. 13), и, понимая, какая участь его ожидает, вежливо отказался, сославшись на ценность поступающей информации и невозможность его отсутствия на месте в такое тревожное время. Центр счел такое непослушание подтверждением своих худших подозрений в отношении Зорге, урезал финансирование резидентуры и перестал посылать курьеров. И лишь исключительно важные сведения, которые Зорге сообщил в дальнейшем, не дали Центру возможности окончательно поставить на его группе крест.
Повторим, что не располагаем никакими документальными подтверждениями версии, которую весьма расцвеченно излагает В. Суворов (В. Резун) в книге «Ледокол», в главе «Почему Сталин не верил Рихарду Зорге?». Бывший 1‑й заместитель начальника ГРУ А. Г. Павлов, комментируя данный момент, сказал: «…в руководстве приняли решение о расформировании группы Зорге и отзыве его в СССР, которое вскоре было отменено»[4].
Айно Куусинен[5], жена одного из руководителей Коминтерна, посланная в Японию Берзиным, описывает следующий эпизод встречи с Зорге. В конце ноября 1937 года он вызвал ее к себе на квартиру и сообщил, что
«получил приказ о возвращении в Москву всех нас, включая его самого; мне следовало прибыть во Владивосток и ждать дальнейших указаний. Основания для такого приказа ему были неизвестны. Если приказ будет категоричным, он готов ему подчиниться, но в любом случае ему понадобится время по крайней мере до апреля,— судя по всему, он хотел, чтобы в моем отчете в 4‑е Управление было отражено, что подобный отзыв порвет все его связи, налаженные с таким трудом»[6].
Одним словом, попытка отозвать Зорге в высшей степени правдоподобна и в принципе вероятна. Ведь здесь действовал стереотип: разведчика‑нелегала вызывали в Москву (на отдых; для отчета), арестовывали, приклеивали самые идиотские обвинения и расстреливали.
В реальности, причины подозрения и недоверия к Зорге лично и, соответственно, к предоставлявшимся его группой сведениям гораздо сложнее и комплекснее. Все началось еще тогда, когда он работал в Коминтерне.
—————
Одной из характерных и, пожалуй, уникальных особенностей советской внешней разведки (как политической, так и военной) было активное взаимодействие с иностранными коммунистическими (и социалистическими) партиями. Германия в этом смысле явилась одним из первых полигонов такого взаимодействия. «Германский Октябрь» не состоялся, но из этой ситуации разведка извлекла максимум, отобрав для себя ряд активных и способных людей. Весьма интересна в этой связи приводимая переписка разведорганизаций с Коминтерном относительно заграничных контактов их работников (см. Документы № 1—4).
Предложение работать в Коминтерне и переехать в Москву было сделано Зорге в августе 1924 года; 15 декабря он уже в Москве и работает в Информотделе. Полгода ему хватило, чтобы оглядеться и взвесить свои силы и возможности, и уже в конце июня 1925 года он просит перевести его в Отдел агитации и пропаганды, желая участвовать в более активной, «живой» работе.
Надо сказать, что Зорге, благодаря своим способностям и энергии, быстро выдвинулся из общей массы и стал привлекаться к обсуждению важных вопросов. Уже с середины 1926 года он участвует в заседаниях Секретариата и Президиума ИККИ[7]. Весьма любопытная деталь: 3—4 раза на заседаниях с его участием присутствовал И. Сталин (25.10.26; 06.04.27; 27.09.27). Сталин, как правило, непременно был при обсуждении вопросов об «оппортунистах», фракциях, оппозиции. Таким образом, можно утверждать, что они были знакомы — пусть даже и поверхностно.
Трения Зорге с руководством начинаются с того момента, когда он наконец «вырвался на оперативный простор», перейдя в Отдел международных связей. Судя по всему, он решил действовать по собственному усмотрению, считая себя достаточно полномочным представителем Коминтерна. В Москве, однако, придерживались несколько другого мнения. Для руководства Зорге был излишне инициативным, чересчур самостоятельным. Соответственно, Зорге не получает той поддержки, на которую рассчитывал; задерживаются даже ожидаемые им средства, о чем он с недоумением и обидой сообщает в Москву.
Во второй половине 1927 года он выезжает в Скандинавию, но к концу 1928 года своей активностью стал вызывать в Центре неприкрытое раздражение. Однако у Зорге все еще были серьезные покровители — Мануильский и Пятницкий, и ему удалось побывать в Англии. Судя по всему, там он снова «вмешивается в политические дела», что приводит к его задержанию полицией. Это сыграло решающую роль, и, после двукратного откладывания решения о том, где ему надлежит работать, 16 августа 1929 года его исключают из списка работников Западно‑Европейского бюро и откомандировывают в распоряжение ЦК ВКП(б), то есть ставят в положение неопределенности относительно дальнейшей судьбы.
Но, еще во время пребывания в Англии, первая жена Кристина познакомила его с Константином Михайловичем Басовым, резидентом ГРУ в Германии. Он был первым, кто оценил выдающиеся способности Зорге; именно он сообщил Берзину о перспективном молодом человеке, которого можно привлечь к разведывательной работе. 31 октября 1929 года Зорге был освобожден от работы в Исполкоме Коминтерна и сразу же принят в 4‑е (разведывательное) Управление Генштаба РККА.
Оставался ли Зорге сотрудником Коминтерна потенциально, формально числясь за ГРУ, или окончательно стал военным разведчиком? Это принципиальный вопрос, так как ему был вынесен смертный приговор именно на основании причастности к этой организации[8].
Судя по телеграммам из Японии, особенно 1939—1941 гг., он работал сугубо на ГРУ. И это можно понять: какого рода прокоммунистическую деятельность можно было проводить в стране, где даже намек на какую‑либо революционную активность жестоко подавлялся? Другое дело — Китай, где шло брожение, назревали как точечные, так и широкие выступления, вообще — на взгляд из Москвы вот‑вот должна была произойти пролетарская революция.
Однако, говоря в целом, Зорге могли использовать и использовали многопланово, по мере необходимости,— ведь в СССР военные и политические организации не были автономны, а сходились на верховных органах власти (ЦК, Политбюро, Сталин). Соответственно, в случае нужды, для определенных целей можно было задействовать различные структуры, что представлялось очень удобным, а также наверняка затрудняло работу контрразведок других стран. Тем не менее ГРУ категорически отрицает всякую причастность Зорге к системе Коминтерна с 1930 года.
Начальник Разведупра Ян Берзин (Петерис Кюзис) по достоинству оценил его потенциал. По свидетельству его секретаря Н. В. Звонаревой, «у них с Зорге сложились хорошие и теплые отношения, они понимали друг друга»[9].
Берзин направил Зорге в Китай, где, по мнению партруководства, вот‑вот должна была произойти «пролетарская революция». Цели и задачи работы Зорге в этой стране ясны не вполне. По мнению некоторых работников ГРУ, это было нечто вроде «стажировки» перед более серьезной работой. В Китае в то время и так существовала обширная сеть резидентур ГРУ, НКВД, действовали сотрудники Коминтерна[10]. Тем более, у Зорге не было специального военного образования, в связи с чем он работал вместе с Карлом Мартыновичем Риммом (см. прим. на стр. 6), выпускником Военной академии им. Фрунзе, и его женой Любовью Ивановной (радистка‑шифровальщица), легализованными как Сельман и Луизе Клаас, богатые владельцы магазинов и ресторана в Шанхае. В своей работе Центр также рекомендовал ему опираться на помощь американской журналистки Агнес Смедли (1892-1950). Та оказала ему неоценимую услугу, познакомив с Одзаки Хоцуми, корреспондентом газеты «Осака Асахи», который стал его основным источником информации по Японии во время работы в Токио.
Документально подтвержден один эпизод, когда Зорге пришлось снова поработать на Коминтерн. 15 июня 1931 года были арестованы сотрудники Отдела международных связей ИККИ, руководители (?) Дальневосточного бюро в Шанхае супруги Руэгг (Нуленс) (Я. М. Рудник[11] и Т. Н. Моисеенко‑Великая). В середине 1932 года Москва предпринимает попытку спасти их, но, судя по тому, что Нуленсы оставались в тюрьме до 27 августа 1937 года, эти деньги ничего не решили[12]. Да и Зорге тяготился этой «повинностью», о чем свидетельствует его послания в ОМС Коминтерна и ГРУ.
Уже к 1932 году у Зорге была достаточно эффективная и разветвленная организация, около 10 человек источников военной и политической информации. Поскольку он и большинство членов его группы европейского происхождения не говорили по-китайски, основную помощь в работе им оказывали те китайцы, которые в 20-х - начале 30-х гг. учились в Германии: Чэнь Ханьшэн (1897-2004), Ду Жэньши (1905-1988), Лю Симу (1904-1985), У Чжаогао (1899-1973) и некоторые другие. Поскольку основная их масса побывала в Германии в качестве государственных стипендиатов, по возвращении они почти немедленно принимались на работу в аппараты центрального и местных правительств, университеты и научные учреждения. Их обязанности состояли из аналитических исследований, устного и письменного перевода.
Чэнь Ханьшэн до приезда в Германию со своей женой Гу Шусин в начале 1920-х уже учился в США. В Берлинском университете он работал над докторской диссертацией, а позже часто бывал в СССР. Во время его встречи в Шанхае с Рихардом Зорге он проводил экономические исследования Восточного Китая. Чэнь с женой были хорошо знакомы с германской коммунисткой Рут Вернер (1907-2000) и с американской журналисткой Агнес Смедли. Эта группа имела тесные контакты со вдовой Сунь Ятсена Сон Цинлин (1893-1981). У Чжаогао уже играл достаточно важную роль в формировании политики Коммунистической партии Германии и участвовал во второй встрече Анти-империалистической Лиги во Франкфурте; в конце 1920-х он со своей женой-немкой Ирэн был переведен в Москву, где стал работать в аппарате Коминтерна. После недолгой подготовки оба были посланы в Шанхай, где У Чжаогао работал на Зорге, а его жена заведовала книжным магазином Zeitgeist левого толка. После того, как Зорге покинул Китай, Ч Чжаогао переехал в Пекин, где стал профессором университета. По некоторым слухам, его жена в середине 1ё930-х годов вернулась в СССР. После того, как нацисты пришли к власти, Ду Жэньши вместе с Лю Симу, занимавшимся в Германии под руководством Макса Хоркхаймера и Карла Маннхайма, уехал из страны (Ду бежал в Великобританию, а Лю – в Вену), и вскоре вернулся в Китай. После прибытия в Щанхай обоим предложили работать в группе Зорге. Лю Симу поехал в Нанкин работать в гоминьдановском правительстве, а Ду, уроженец Шаньси, стал работать в Тайюани у местного военного князька Янь Сишаня. После ареста сменщика Зорге Джозефа Вальдена в 1935 году, Лю Симу удалось скрыться; сперва он бежал в Шаньси, а затем в область Тайшань, где его взял под покровительство «христианский генерал» Фэн Юсянь. Позже он побывал в Японии и Гонконге. Ду оставался в Шаньси на протяжении всей войны и продолжал подпольную работу.
В конце 1932 г. возникло подозрение, что Зорге попал под разработку китайских спецслужб, в связи с чем ему предлагается срочно покинуть Китай, передав дела Джозефу Вальдену. (Впоследствии при анализе подозрение о «засвеченности» не подтвердилось.)
После непродолжительного пребывания в Москве, в 1933 году Зорге направляется на работу в Японию. Следует отметить, что, как ни странно, не сохранилось никаких специальных документов, фиксирующих цели создания, общие задачи и план организации токийской резидентуры (по свидетельству М. И. Сироткина). Это, разумеется, не означает, что Зорге был послан в неизвестность и действовал на свой страх и риск. В 1933 году у него было, по крайней мере, две встречи с Берзиным, причем оба раза они проговорили до утра. Интересно, что перед приходом Зорге Берзин попросил своего секретаря Н. В. Звонареву обеспечить, «чтобы никто не шатался по коридорам» в момент прихода Зорге — не хотел, чтобы его видели даже сотрудники ГРУ.
Первый период (1933—1935) работы Зорге в Японии — подготовительной организационной деятельности, обоснования резидентуры на месте и приобретения основных связей для последующего развертывания работы проходил сравнительно спокойно, однако система не теряла бдительности.
В октябре 1934 года шанхайский резидент Абрам, поддерживавший курьерскую связь с резидентурой Рамзая, сообщил письмом Центру, что «Рамзай в разговоре с выезжавшим к нему курьером <…> (беспартийным), обсуждая политику Коминтерна, высказывал политически неверные взгляды». Трудно сейчас понять, чем руководствовался этот курьер, составляя политический донос. А ведь он был беспартийным,— что же говорить о членах партии?
Многие начинали работать на СССР, видя в нем единственную альтернативу тому, что представлялось им мировым злом, будь то фашизм или империалистическая система. Характерно, однако, что они практически не представляли себе, что такое советская система в действительности. Зорге же, почти 5 лет проживший в СССР, со своим аналитическим умом не мог не сделать некоторых выводов по этому поводу. Но они, тем не менее, не заставили его пересмотреть свои жизненные идеалы. В чем причина? В «фанатической увлеченности политикой»? В выборе меньшего из двух зол? В возрасте, наконец? В особенностях характера? По свидетельствам, в последние полгода до ареста он стал угрюм, много пил[13], был издерганным. Осознал ли он свою действительную роль «винтика», но, являясь азартным и рисковым игроком, был просто не в состоянии остановиться?
Очевидно, многие честные люди, по разным причинам ставшие коммунистами, считали сталинский режим явлением временным и надеялись на скорую реализацию коммунистических идей в мировом масштабе. Подобно Трилиссеру, они были готовы писать собственной кровью на стенах камер клятвы верности коммунизму или (как рассказывал Ворошилов) выкрикивать во время расстрела: «Да здравствует Сталин! Да здравствует коммунизм!» — подобно Тухачевскому, Якиру, Уборевичу.
Похоже, Зорге уже тогда вполне реально оценивал ситуацию в СССР при сталинском режиме, но ему просто некуда было деваться. Когда в ноябре 1935 года А. Куусинен находилась в Москве в промежутке между своей первой и второй поездкой в Японию, ей удалось встретиться с Нииро Виртаненом, одним из нелегалов ГРУ в Китае, который рассказал ей, как незадолго до ее прибытия, где‑то в августе того же года, он случайно встретил в Москве вызванного туда Зорге, с которым они были давно знакомы.
«В гостинице „Новомосковская“ они провели приятный вечер. Зорге как всегда много пил и рассказывал о себе с большой откровенностью. Ему было уже невмоготу шпионить на русских, но он не знал — как вырваться, как начать новую жизнь. Он чувствовал, что в СССР ему быть опасно, а вернувшись в Германию, он рискует быть арестованным гестапо. Все его маневры между двух огней могли окончиться крахом, и не оставалось никакого другого пути, кроме как вернуться в Японию»[14].
С середины 1937 года у Сталина конкретизируется намерение «вычистить» Вооруженные Силы. 27 сентября 1937 года уже бывший начальник Разведуправления РККА комкор Урицкий писал Ворошилову:
«1 мая 37 г. после парада у Вас на квартире вождь сказал, что враги будут разоблачены, партия их сотрет в порошок, и поднял тост за тех, кто, оставаясь верным, достойно займет свое место за славным столом в Октябрьскую годовщину»[15].
Это было сказано о «врагах партии» в присутствии многих военных руководителей, которым наверняка стало ясно, что страшные времена наступают и для них. Хотя некоторые — например следующий после Урицкого начальник ГРУ И. И. Проскурин — все еще пребывали в уверенности, что лично их эта кровавая мясорубка не перемелет. Незадолго до ареста Проскурин как о большом достижении докладывал: «Репрессировано больше половины личного состава разведки…»[16]
12 июня 1937 г. по обвинению в «военно‑фашистском заговоре» была расстреляна группа высокопоставленных военных во главе с М. Тухачевским. Репрессии в армии приобретают колоссальные масштабы. 13 июня 1938 года генерал НКВД Г. С. Люшков[17] бежит, спасаясь от гибели, в Маньчжурию, где сдается японцам. Те перевозят его в Японию, где снимают общие показания, но, не считая себя достаточно компетентными для допросов человека такого уровня, просят о помощи Германию. В октябре—ноябре 1938 года в Токио прибыл полковник абвера. Люшков критиковал политику Сталина, рассказывал о своих антикоммунистических настроениях, о дислокации советских войск на Дальнем Востоке и на Украине, о кодах, применявшихся в военных сообщениях, и об оппозиционно настроенной группе армейских лиц в ДВО. Запись допросов составила несколько сотен страниц, и Зорге, сначала не придавший большого значения инциденту с перебежчиком, сфотографировал лишь половину отчета германского полковника. Москва же вдруг чрезвычайно заинтересовалась этими материалами, и Зорге переслал пленку в Центр в январе 1939 года. Однако основное содержание показаний Люшкова он радировал еще в конце лета 1938 г. Некоторые зарубежные исследователи[18] усматривают здесь связь с расстрелом 9 ноября 1938 года В. К. Блюхера, которого убрали тихо, без шума и помпезного процесса.
Зорге ненамеренно напоминал Сталину о Блюхере и раньше. Например, в Записке от 14 декабря 1937 г., говоря о недооценке японцами военной мощи СССР, он пишет:
«Ведутся, например, серьезные разговоры о том, что есть основания рассчитывать на сепаратистские настроения маршала Блюхера, а потому в результате первого решительного удара можно будет достигнуть с ним мира на благоприятных для Японии условиях»[19].
Эти сообщения могли сыграть свою, пусть косвенную, роль в судьбе маршала.
Волна репрессий не обошла и Разведуправление Генштаба, равно как и его агентов за рубежом. Начальники управлений, отделов и отделений назначались и исчезали в какой‑то безумной чехарде, успевая поименоваться лишь «исполняющими обязанности». Для вновь появлявшихся руководителей фигура Зорге была уже совершенно не конкретной, абстрактной, а в свете наличествовавших обвинительных документов еще и весьма подозрительной. В японском отделении Восточного отдела ГРУ сложились как бы две группы, первая из которых скорее не доверяла Зорге (Покладок, Рогов, Воронцов), а вторая — скорее верила (Кисленко, Сироткин, Зайцев)[20]. Как уже говорилось, во второй половине 1937 года принимается решение об отзыве Рамзая и ликвидации всей резидентуры. Это решение через несколько месяцев все же отменяется. Отмены добился и. о. нач. Разведуправления С. Г. Гендин, переведенный на эту должность из НКВД. Он смог если не защитить, то сохранить резидентуру Зорге, несмотря на сильные подозрения, что сведения, передаваемые ею,— дезинформация. Резидентура сохраняется, но уже с сомнительным грифом «политически неполноценной», «вероятно вскрытой противником и работающей под его контролем». Записки Гендина руководству теперь начинаются так:
ЦК ВКП(б) тов. СТАЛИНУ
Сов. секретно
Представляю донесение нашего источникам близкого к немецким кругам в Токио. Источник не пользуется полным нашим доверием, однако некоторые его данные заслуживают внимания[21].
Так насколько же значимы были донесения Зорге для принятия решений советским руководством? На сообщение о близящемся нападении Германии Центр не прореагировал. Ставится под сомнение даже общепринятый тезис о том, что именно сообщение Зорге о решении Японии не выступать против СССР позволило снять с Дальнего Востока свежие дивизии, которые были так нужны под Москвой. Один из руководителей разведки советских органов безопасности, занимавшийся тайными операциями за рубежом, П. А. Судоплатов считал (см. Документ № 187), что главную роль в этом сыграла агентура в Маньчжурии, сообщившая о слабости Квантунской армии, малом количестве танков и самолетов[22]. Действительно, насколько группа Зорге — он сам, как ее глава, и его основные соратники — источники информации (Х. Одзаки, Ё. Мияги и Б. Вукелич) были независимы в своей деятельности? При всей формальной подчиненности указаниям Центра, они не являлись простыми исполнителями команд из Москвы[23]. Сейчас невозможно сказать, были ли санкционированы намеренные утечки информации, устроенные Зорге[24].
Хоть это и маловероятно, но можно допустить, что ГРУ дало команду на продвижение этих сведении по журналистским каналам. Однако все, что было связано с подготовкой нападения Германии на СССР, почти наверняка распространялось либо вопреки указаниям Центра, либо просто в обход его. Но, что самое поразительное, никто из высокопоставленных чинов посольств или корпунктов в Токио также не придал должного значения информации первостепенной важности[25].
К изложенному следует добавить, что не все сообщения Зорге доходили до Центра. Дело в том, что сначала зашифровку текстов осуществлял он сам, а радист передавал лишь ничего ему не говорившие группы цифр. Но, после серьезной автокатастрофы, временно приведшей Зорге в неподвижное состояние, он обучил Клаузена шифру и с тех пор передавал ему для отправки оригинальные тексты телеграмм. Это, безусловно, высвободило ему немало времени, но нарушило один из постулатов разведдеятельности: каждый член группы знает лишь свой сектор работы[26]. Клаузен же, судя по его показаниям[27], в последние полтора года до ареста передал в Москву едва ли половину того, что ему вручал Зорге, а то, что все же радировал, нередко сокращал.
18 октября 1941 года японская контрразведка арестовывает Зорге и его радиста Клаузена. Почему и как была раскрыта резидентура — неясно до сих пор. Официальная японская версия (арестованный 27.06.40 г. деятель японской компартии Ито Рицу на допросе упомянул имя женщины Китабаяси Томо, одно время симпатизировавшей коммунистическим идеям; та, после задержания, назвала имя знакомого ей Мияги Ётоку[28], члена группы Зорге, а тот выдал всех остальных) отвергается как зарубежными исследователями, так и работниками ГРУ. Ито Рицу не имел ничего общего с организацией Зорге (хотя и был знаком с Одзаки Хоцуми еще по Китаю); вряд ли что‑либо могло дать ему повод считать 57‑летнюю портниху шпионкой. Тут, кстати, не сходятся и даты[29]. В контрразведке имелся «Список коммунистов японского происхождения, проживающих в США» из 481 имени. Там фигурируют почти все те, кого назвал в своих показаниях Мияги Ётоку, в том числе Китабаяси Томо. Есть и две фамилии Мияги, но без имен. Вероятно, одна из них принадлежала члену группы Зорге[30].
Говорить о пеленгации радиосеансов Клаузена можно также лишь с оговорками. Работу его станции зафиксировали еще в 1937 г. и бросили все силы на засечение места передачи, но тот был изобретательнее. У японцев ещ
zanussi